В 1921 г. один из представителей английской консервативной партии Тори предложил добавить к Закону об уголовной ответственности 1885 года, запрещавшего мужской гомосексуализм, пункт «Непристойные поступки женщин».

В Палате общин он заявил, что лесбиянство угрожает рождаемости, развращает молодых девушек и приводит к неврастении и умопомешательству. С этим все согласились, и поправка к закону была передана для утверждения в Палату лордов.

Ее не утвердили. Было постановлено, что молчание лучше, чем информация. Лорд-канцлер заявил, что из тысячи женщин 999 «ни слова не слышали о таких поступках». Об  «этом пагубном и ужасном подозрении», как он выразился, открыто говорить нельзя.

Семь лет спустя, в 1928 г., когда Рэдклифф Холл опубликовала «Колодец одиночества» (“The Well of Loneliness”), глава Общественного уголовного преследования сказал ей следующее: «Я бы скорее дал физически здоровому молодому человеку или физически здоровой девушке пузырек синильной кислоты, чем эту книгу».

Лондон был не лучшим местом для лесбиянок. Те, кто там жили, либо выходили замуж, чтобы сохранить уважение общества, и при этом тайно встречались с женщинами, как Вита Сэквилл-Вест, либо открыто заявляли о своем отличии от других, что приносило им известность и в то же время осуждение, как Рэдклифф Холл и Уна Траубридж.

Совсем иной была ситуация в Париже. Начиная с 20-х гг. и вплоть до Второй Мировой войны Париж был пристанищем для художников и свободомыслящих. Пабло Пикассо предпочитал Париж Испании, Джеймс Джойс – Ирландии. Здесь открыла свой популярный книжный магазин «Шекспир и Компания» американка Сильвия Бич. Многие известные представители литературного модернизма того времени – Элиот, Паунд, Хемингуэй – время от времени посещали парижские литературные салоны и кафе.

Менее известен тот факт, что Париж в то время являлся надежным пристанищем для  женщин, которые хотели жить и любить иначе. Это единственный период в истории Парижа, когда желания тех, кто оказался в нужное время в нужном месте, совпали с их возможностями. Кажется, здесь побывали все богатые лесбиянки того времени: Ева Палмер, унаследовавшая деньги, вырученные от продажи фарфора; «Джо» Карстейрс, в одежде и с татуировками французских моряков, получившая миллионы от крупной нефтяной компании; Винеретта Сингер, «дочь» швейных машин, Гертруда Штайн и ее возлюбленная Элис Б. Токлас, художница Ромейн Брукс, Брайер, чей отец был самым богатым мужчиной Британии, и конечно же Натали Барни, хозяйка еженедельного литературного салона и центральная фигура среди гомосексуалов Парижа.

Наряду с очень богатыми здесь также проводили время такие независимые женщины, как Джуна Барнс, автор «Ночного леса» (“Nightwood”), столь превозносимого Т.С. Элиотом. Со своей возлюбленной обосновалась в Париже журналистка из Нью-Йорка Джанет Фланер. Здесь в постели у Натали Барни прожигала свою жизнь, потребляя джин и кокаин, племянница Оскара Уайльда Долли Уайльд. Постоянным посетителями литературных салонов были поэтесса Рене Вивьян и французская писательница Колет. Колет как-то написала Натали: «Моя дверь и мои объятия всегда открыты для Вас».

Диана Соухами[1] рассказывает о тех временах с присущими ей остроумием и вниманием к деталям. В центре ее драматического произведения – Натали Барни и Ромейн Брукс, которые встретились в Париже в 1915 г. Им обеим было тогда за 40. Их отношения, выходящие за рамки общепризнанных канонов, продолжались более 50-ти лет. Радость жизни (joie de vivre) Натали и готическая мрачность Ромейн представляют собой два полюса – северный и южный – их захватывающего мира. Соухами четко дает понять, что в данном случае речь идет не только о сексуальных различиях, но и абсолютно разных подходах к жизни. Ложная концепция гомосексуальности как однополой модели гетеросексуальности далека от реальности. Для Натали Барни, как и для большинства окружавших ее, любовь женщины к женщине была своего рода придуманной жизнью. Здесь ничто не могло быть таким же, как на «родине» замужества.

Натали верила, что мужчины создали законы с целью собственной выгоды. Не чувствуя вины и ни капельки не сомневаясь, она решалась на пересмотр этих законов, особенно представлений о женской верности. Она любила Ромейн пятьдесят лет, но никогда не была верна ей. Кроме этого, было важно хорошо выглядеть – не для того, чтобы нравиться мужчинам, а для того, чтобы восхищать других женщин. «Зачем напоминать наших врагов?» – так говорила она о стандартной лесбиянке с коротко стриженной головой и брюках для верховой езды.

Она во всем опережала свое время, и Соухами права, когда подчеркивает, каким это было достижением и как это было трудно, несмотря на то, что ее судьба была в ее руках. Она была примером альтернативного образа жизни, поддерживала материально других женщин, при этом ограничивая себя в расходах. В отличие от нее, ее соседи не всегда жаловали бесконечный поток женщин, особенно если те одевались как лесные нимфы или танцевали обнаженные в саду. Ее реакция? «Зачем мне беспокоиться, если они чернят меня или судят обо мне исходя из своих предрассудков?» Это – сильное заявление, учитывая тот факт, что в то время преобладающей точкой зрения было понимание лесбиянства как криминального извращения или сексуальной психопатии – известное определение Хейвлок Эллис. В то время как Рэдклифф Холл вымаливала право на существование, Натали до рассвета проводила вечеринки. То, что ее «проблемой» действительно могли быть «предрассудки» других, – это на самом деле очень современная точка зрения.

И если Натали была терпимой, то Ромейн – мучилась. Натали была открыта миру, Ромейн делала все, чтобы отгородиться от него, путая при этом одиночество, необходимое художнику, с пугающей мизантропией. Раны, которые нанесла Ромейн ее семья, так никогда и не зажили. Она говорила: «Между мной и жизнью стоит моя мать».

Ромейн, вероятно, является одной из самых талантливых женщин того периода и стоит в одном ряду с Колетт и Гетрудой Штайн. Ее отличает присущий только ей стиль: женщин на ее полотнах нельзя назвать ни красивыми, ни вызывающими. Мрачные серые и коричневые тона, в которых выдержаны ее портреты, придают им серьезность, которой часто лишены женщины, представленные на полотнах мужчин-художников, – будь то портреты известных женщин, обнаженных дам или портреты натурщиц. В глазах ее женщин – вопросы: они задают вопросы нам, так же как и мы им.

Ромейн не могла долго задерживаться на одном месте. Как только ее студия становилась идеальной, она оставляла ее. Натали очень хотела, чтобы они жили вместе, Ромейн всегда отказывалась. Исключением стали шесть лет войны: Натали была вынуждена уехать из Парижа и жила с Ромейн на ее ферме под Флоренцией

Война разрушила жизнь Натали и ее друзей в Париже. Золотые годы закончились; суровость и нищета послевоенного периода не позволяли экспериментировать с жизнью. Было трудно просто выжить. Когда Натали умерла в 1972 г., новая волна феминизма только поднималась, но вряд ли Натали рассматривала бы ее как движение вперед – она никогда не хотела делить мир с мужчинами; она хотела полностью изменить его.

У меня есть роман, написанный Натали Барни, – «Тот, кого много» (“The One Who is Legion”), подписанный ее рукой в июле 1936 года: «Моему ангелу Ромейн, с двумя ее собственными иллюстрациями, которые более точно, чем мои слова, отражают это (и наше) двойное существование!».

Диана Соухами прослеживает это «двойное существование» и демонстрирует две биографии – две жизни ее героинь и два мира, присутствовавшие в Париже бок о бок: один – хорошо известный, и другой – призрачный, многообещающий, виртуальный мир, который на какое-то время стал реальным, и исчез, как многое другое, в жестокой войне.

Автор – Джанет Уинтерсон

Перевод – Sunny – sunnyfriend@mail.ru

Официальный сайт Джанет Уинтерсон – www.jeanettewinterson.com

Официальный сайт Дианы Соухами – http://www.dianasouhami.co.uk